pavel_lv - Первый Критик

"Я смотрю в глаза двенадцатилетнему мальчику, которого зовут Серёжа. Серёжа - мой сын. Он прошел со мной весь тот путь, приведший меня в Театр, о котором я пишу. Он видел всё, что я делал, и понимает многое из того, что неведомо и мне. Он только что посмотрел Премьеру "О", и я, позабыв о поцелуях, объятиях с коллегами и поздравлениях почитателей - я жду того что скажет он, потому что Правда, исходящая из детских уст - дороже комплиментов, о которых, на самом деле - лучше и не помнить чрезмерно долго. "Устами младенца..." 
Мы смотрим друг другу в глаза, и я волнуюсь, пожалуй больше, чем перед и во время Спектакля... Пауза... Вздох... "

И вот, раскалывая такую тревожную и торжественную тишину, Тишину, возникшую между мной и Серёжей, в окружении тысячной толпы, ликующей по поводу увиденного (а может - и не по поводу вовсе, а по определению?), я задаю наиболее невинный из всех возможных, но - всё равно - идиотский, как и любой другой в этой ситуации, вопрос: "Ну? Что скажешь?"
Ответ, полученный мной в тот вечер от моего сына - я и поныне считаю самой ценной, самой глубкой самой конструктивной критикой из всего того, что я слышал и читал по поводу "О" в последующие годы в газетах и журналах , на многих языках, на глянцевой бумаге, с фотографиями и без них... А услышал я - вот что:

"Пап! Поздравляю тебя..." (пауза. Пауза, за которой кроется куда больше, чем за любым занавесом перед любым спектаклем!)

"Всё здорово..." - продолжает Серёжа.  ("Здорово" - ничто иное, как мостик, который пробрасывает мой Критик к тому, что для него, и для меня - сейчас Главное!)

"Только вот что я тебе скажу" - продолжает он. "Ты не сердись только, но мне - грустно... Я, пожалуй, даже несколько...разочарован, или, прости меня - даже где-то... обманут". (Я - столбенею. И не от того, что не слышу "комплиментов"! Этого "добра" - кругом более, чем достаточно! Отвлекись я от нашей с Сережей беседы -  и благодарные зрители завалят мне восторгами и похвалами все уши, да так, что и оглянуться не успеешь. Нет! я столбенею от того, что слышу голос небезразличного человека, который говорит не о "посещенном спектакле в престижном казино", а о куске жизни, или скорее - Жизней и Судеб , свидетелем и соучастником которых он был вот уже более половины своей собственной, тогда еще - двенадцатилетней жизни. 
Странствуя со мной и с Cirque du Soleil по Америке,
Серёжа ходил в школу с американскими, канадскими, русскими и французскими детьми, говорил на трех языках, ел с артистами из "одного котла", видел репетиции, спектакли, взлеты и падения, причем падения порой - самые настоящие, видел он, как создавались спектакли и со спектаклями этими - он рос и учился жизни, вовсе не думая о том, чтобы стать впоследствие артистом цирка (много лет спустя он станет студентом Актерского Факультета Школы-Студии МХАТ. Но до этого - еще жить и жить...). А сейчас - со мной говорит отрок Серёжа, и за его словами я чувствую уверенную поступь той самой Правды, которой я, год за годом столь жестко и бескомпромиссно требую от моих артистов.

"Говори, говори, что тебя тревожит!" - поддерживаю его я, и замечаю, что волнуюсь всё больше и больше. Маленький Учитель - вышиб меня из моей зоны комфорта, и я готов следовать за ним. Оступится он - я помогу ему. Но пока, всё идёт несколько иначе, а именно: я чувствую, что столь нужная мне Помощь - в его руках.

"Пап! В самом начале спектакля всем нам, зрителям, было обещано так много! Вы открыли перед  нами абсолютно невиданное, фантастическое, невозможное... И сделали вы это - чуть больше, чем за первую минуту спектакля..." - говорит мой Мальчик.

"И?" - дёргаю его я своей нетерпеливостью и дотошностью. 

"А потом - вы нас бросили!" - продолжает он, и я вижу, что он действительно расстроен тем, о чем идет речь. "Спектакль для меня" - продолжает Сережа - "кончился сразу после Пролога".

"А что ж ты делал потом?" - начинаю ёрничать я

"Как - "что"? - получаю я в ответ. "После Спектакля, который кончился сразу после Пролога,  я сидел и смотрел Цирковое Представление, из номеров и клоунских реприз, на воде и с техникой, которая меня уже и не трогала вовсе, после того, что я увидел в начале. В начале - было Волшебство. А потом - я увидел, как это  Волшебство устроено. Всё стало предсказуемо. А жаль!"...

Я - в нокауте. И не потому, что мой строгий Критик дал мне "негативную рецензию", а потому, что прямо передо мной стоял именно тот мальчик, которого за сто с лишним лет до нашего с ним разговора, Ганс-Христиан Андерсен описал в своей сказке о "Новом Платье Короля", мальчик, который невинно и без всяких намерений говорил то, что чувствовал по поводу того, что видел. Который говорил не потому, что его спрашивали, а потому, что не мог не говорить.

... Празднование премьеры было в ту же ночь. Ги Лалиберте заарендовал Ледовый дворец в Лас Вегасе и устроил такой банкет, о котором впоследствие говорили, пожалуй, не меньше, чем о самой премьере. Тысячи гостей, красный ковер, пресса, музыка, невиданные яства, реки шампанского, выступления приглашенных фигуристов и еще - Бог знает что...
Я же - не слышал и не видел ничего, или - почти ничего из происходившего вокруг. Вновь и вновь я прокручивал в памяти мой разговор с Серёжей, пытаясь понять его всё глубже и глубже, четко осознавая, что поняв его - я найду новые пути, новые двери, которые я должен буду открыть как перед самим собой, так и перед моими Артистами. Думая о впечатлениях этого маленького мальчика, я задавал себе один и тот же вопрос: "Как так получилось, что мы, возможно - попросту "выпустили весь пар на свисток"? И получилось ли так действительно?" Задавая себе эти вопросы, и дотошно отвечая на них, я понимал вновь и вновь, что Премьера - это вовсе не Окончание, а скорее - Начало нового этапа работы над Спектаклем, начало новых Взаимоотношений как с самим Спектакелем, так и с теми, без кого этого Спектакля и не было бы, а именно - с Людьми, мгновения в жизни которых мне посчастливилось разделить, с Людьми, которых нельзя оставлять без внимания и Волшебства, дабы не почувствовали они себя также, как двенадцатилетний мальчик Серёжа, в тот вечер Покрова Дня 1998 года.